Прекрасное изобретение — трамвай. Большой, железный и народу много возит. Красотища, одним словом! Кабы только не хамы…
Народу в трамвай набивается тьма тьмущая. Хорошо еще, что вовремя на сиденье пристроился, а то б жался со всеми. Клуша бухгалтерского вида только привстала, а я, шнырк, едва плюхнуться успел. Я же в этом спец, полжизни в трамвае провел. А она обзываться. Я ей и сказал: «Мадама, говорю, с вашими-то объемами надо трусцой бегать за трамваем, а не перегружать и без того тесный салон». А она — плеваться, мымра. Но я человек-то простой, рабочий, у станка за целый день до того настоишься, аж ноги подкашиваются. Вот такая отстойная работа у меня, в смысле стоячая, а вредная — слов нету. Мне единственному из всего цеха решили молоко за вредность выдавать. А я ни будь дураком — у вахтерши на пиво его обмениваю.
Еще у нас с мужиками в цехе принято на посошок после дня рабочего принять, а после этого уж совсем трудно устоять, а только сядешь — кто-нибудь взглядом сверлит, пожилые они, видите ли. Вам лекарства, между прочим, дают, чтоб ноги не болели, да и за проезд денег не берут — а вам мало все. Я это одной старушке высказал, так она меня чуть клюшкой своей не огрела. Откуда силища только взялась, старушка — «божий одуванчик» с виду. А по натуре — хулиганка.
А с ребенками мамаши — так вообще… Уступите, гражданин. Кому этому? Я в таком возрасте уже пиво пил и в домино играл. Шесть лет постреленышу — стоит, к мамке жмется. Сесть ты всегда успеешь, постой лучше! Я вон в пятнадцать за хулиганство попался — до того насиделся, что пять лет потом присесть не мог.
Не уступаю я никому. Я же человек рабочий, от звонка до звонка тружусь для вашего же блага. Мы ж это, прищепки вытачиваем в цехе. Как вы без прищепок-то?
А беременные вообще обнаглели! Подходят и давай пузом своим: то так, то эдак встанут, будто я не замечаю. Я то в окно, то в потолок пялюсь, то в носу ковыряю, мол, не дождешься, голубушка.
А на днях захожу — детина сидит: морда аршинная, щеки на выкате, в румянце молодецком, булку с джемом трескает и в журнал пялится. Подхожу к нему: «Детинка, говорю, ну-ка батьке место уступай, расселся тут». А он мне удостоверение тычет — инвалид детства, мол. И шнырк снова в журнал свой. Я ему говорю: «Слушай, инвалид хренов, я из-за таких как ты, недоедаю и недосыпаю — так тружусь для благ ваших». А он, скотина, берет свой костыль и замахивается на меня. Еле увернулся. Злой у нас народ стал! Куда только страна катится! У меня что ни день, то фонарь новый — за это в цехе просветленным кличут. Будешь тут уравновешенным, я, вообще, как выпью — равновесие теряю и в объятия прекрасных незнакомок падаю. А они все обидеть норовят честного труженика, рабочего человека. Где доброта в мире?
Вчера пробираюсь в другой конец вагона, локтями работаю мастерски, а тут цаца одна стоит, вся словно балерина с большого театру. «С такими-то помадами по таксям ездят, а трамвай — для рабочих транспорт», — говорю я ей. А она, пигалица, носик свой вздернула и голоском своим тоненьким: «Фи, нахал». Я ей: «Эй, говорю, ты, говорю, финтифлюшка, чо уставилась, пройти дай». А она такая: «Я хамства не терплю». И стоит — не пройти не проехать. Я говорю: «Слушай, курица, растопырилась на полвагона», и ну ее локтем. А она шасть мне по роже-то культяпкой своей с маникюрами. Раз, два, три. И каждый раз по пять царапин. Ну, рассвирепел я, и трехэтажным ее. Я ж, это, человек порядочный — на бабу-то руку поднять не могу. Заткнулась вроде. Подобрался к свободному месту и согнал хлюпика, он даже возражать не стал. Хлопнул своей книжкой и вскочил как ошпаренный.
Сижу, семечки щелкаю, в носу ковыряю, жара страшная. Ну я и взял да открыл окно — чего, думаю, буду мучиться-то. Только я покурить захотел, и тут началось. Скоты, а не пассажиры, одним словом. Итак день не задался — вон мухобойка, зараза, так ниже пояса треснула — уж не знаю, чего там осталось. Это вертушка наша на выходе мухобойкой называется: ты если под мухой через нее проходишь, то она тебя либо спереди, либо сзади догоняет. Еду я дальше, а тут контролеры — и чего им дома не сидится? Стоят: «Ваши документы». А я им шиш своей рабочей рукой под носом верчу, дармоедам.
Что дальше было — рассказывать не буду. Третий месяц уже дома не ночевал — все в участке да в участке. Как тут подобреешь? А так замечательный транспорт — трамвай, кабы не хамы кругом.
Алексей Сафонов
